Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский
Везде был принят как жених;
Таков обычай
деревенский;
Все дочек прочили своих
За полурусского соседа;
Взойдет ли он, тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке
жизни холостой;
Зовут соседа к самовару,
А Дуня разливает чай,
Ей шепчут: «Дуня, примечай!»
Потом приносят и гитару;
И запищит она (Бог мой!):
Приди в чертог ко мне златой!..
Я был рожден для
жизни мирной,
Для
деревенской тишины:
В глуши звучнее голос лирный,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far niente мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?
— Отсутствие
деревенского воздуха и маленький беспорядок в образе
жизни заметно подействовали на вас, — сказал он. — Вам, милая Ольга Сергевна, нужен воздух полей и деревня.
Он вздрагивал. Как! Ольга в той
жизни, которую Обломов ей готовил! Она — среди переползанья изо дня в день,
деревенская барыня, нянька своих детей, хозяйка — и только!
Помещик, очевидно, говорил свою собственную мысль, что так редко бывает, и мысль, к которой он приведен был не желанием занять чем-нибудь праздный ум, а мысль, которая выросла из условий его
жизни, которую он высидел в своем
деревенском уединении и со всех сторон обдумал.
По его убеждениям, самая лучшая
жизнь была
деревенская.
Но едва ли она знает ту
жизнь, где игра страстей усложняет людские отношения в такую мелкую ткань и окрашивается в такие цвета, какие и не снятся никому в мирных
деревенских затишьях. Она — девушка.
Вообще в Москве
жизнь больше
деревенская, чем городская, только господские дома близко друг от друга.
Деревенская весна с тысячью мужицких думушек и «загадок» раскрывала пред Надеждой Васильевной, страница за страницей, совершенно незнакомую ей
жизнь.
— Для Максима необходима спокойная
жизнь и такие развлечения… как это вам сказать… Одним словом, чисто
деревенские, — объяснил доктор Надежде Васильевне. — Покой, хорошее питание, прогулки, умеренная физическая работа — вот что ему необходимо вместе с
деревенским воздухом и подходящим обществом.
— А вы не сердитесь на нашу
деревенскую простоту, Харитина Харитоновна, потому как у нас все по душам… А я-то так кругом обязан Ильей Фирсычем, по гроб
жизни. Да и так люди не чужие… Ежели, напримерно, вам насчет денежных средств, так с нашим удовольствием. Конешно, расписочку там на всякий случай выдадите, — это так, для порядку, а только несумлевайтесь. Весь перед вами, в там роде, как свеча горю.
Тамбовские урочища, тамошняя помещичья и крестьянская
жизнь навеяли комедию „Однодворец“ и большую часть
деревенских картин и подробностей в повествовательных вещах, в особенности в повести „В усадьбе и на порядке“.
Мы все любили его, но порой довольно жестоко шутили над его
деревенской простотой, которую он сохранил на всю
жизнь, и сохранил еще что-то особенное: как будто противоречия
жизни отпечатлелись бессознательно на слишком чуткой совести.
Как ни хотелось моему отцу исполнить обещание, данное матери, горячо им любимой, как ни хотелось ему в Багрово, в свой дом, в свое хозяйство, в свой
деревенский образ
жизни, к
деревенским своим занятиям и удовольствиям, но мысль ослушаться Прасковьи Ивановны не входила ему в голову.
У нее было множество причин; главные состояли в том, что Багрово сыро и вредно ее здоровью, что она в нем будет непременно хворать, а помощи получить неоткуда, потому что лекарей близко нет; что все соседи и родные ей не нравятся, что все это люди грубые и необразованные, с которыми ни о чем ни слова сказать нельзя, что
жизнь в
деревенской глуши, без общества умных людей, ужасна, что мы сами там поглупеем.
— Советовать — боюсь. Я не ручаюсь за твою
деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай, как хочешь. Да нет! я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на
жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях
жизни, на счастье; думают, что
жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела не делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
Неуклюжий рябой Архипов упорно молчит, глядя в окно ротной школы. Дельный, умный и ловкий парень вне службы, он держит себя на занятиях совершенным идиотом. Очевидно, это происходит оттого, что его здоровый ум, привыкший наблюдать и обдумывать простые и ясные явления
деревенского обихода, никак не может уловить связи между преподаваемой ему «словесностью» и действительной
жизнью. Поэтому он не понимает и не может заучить самых простых вещей, к великому удивлению и негодованию своего взводного начальника.
— Нет, не встретится, если я уеду в деревню на год, на два, на три… Госпожа, которая жила здесь со мной, теперь, вероятно, уже овдовела, следовательно, совершенно свободна. Будем мы с ней жить в дружеских отношениях, что нисколько не станет меня отвлекать от моих занятий, и сверх того у меня перед глазами будет для наблюдения
деревенская и провинциальная
жизнь, и, таким образом, открывается масса свободного времени и масса фактов!
«Это он — сифилис», — вторично мысленно и строго сказал я. В первый раз в моей врачебной
жизни я натолкнулся на него, я — врач, прямо с университетской скамеечки брошенный в
деревенскую даль в начале революции.
Варвара Павловна повела свою атаку весьма искусно; не выдаваясь вперед, по-видимому вся погруженная в блаженство медовых месяцев, в
деревенскую тихую
жизнь, в музыку и чтение, она понемногу довела Глафиру до того, что та в одно утро вбежала, как бешеная, в кабинет Лаврецкого и, швырнув связку ключей на стол, объявила, что не в силах больше заниматься хозяйством и не хочет оставаться в деревне.
Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к теченью тихой
жизни, которая его окружала, к редким звукам
деревенской глуши.
— Удивительная удача! — воскликнул он. — У вас была полная возможность попасть в тюрьму, и — вдруг! Да, видимо, пошевеливается крестьянин, — это естественно, впрочем! Эта женщина — удивительно четко вижу я ее!.. Нам нужно пристроить к
деревенским делам специальных людей. Людей! Их не хватает нам…
Жизнь требует сотни рук…
Скуки они оба не боялись, и
жизнь в
деревенской глуши казалась им блаженством.
И в тот самый момент, когда с моего языка готово уже было сорваться решительное «нет», мною вдруг овладело тяжелое чувство… Молодой человек, полный
жизни, сил и желаний, заброшенный волею судеб в
деревенские дебри, был охвачен чувством тоски, одиночества…
Вся
жизнь ее, все интересы были в работе, неудачами завода она болела как собственными, все силы клала в завод, совсем так, как рачительный крестьянин — в свое
деревенское хозяйство.
Ребята были мрачны. Лелька печально смотрела из окна антресолей на широкую
деревенскую улицу, занесенную снегом, — такую пустынную, такую неподвижную. Вспомнила милый, кипящий
жизнью завод свой. Сказала...
«И кроме этого», в то же время думал он: «кто мне мешает самому быть счастливым в любви к женщине, в счастии семейной
жизни?» И юное воображение рисовало ему еще более обворожительную будущность. «Я и жена, которую я люблю так, кàк никто никогда никого не любил на свете, мы всегда живем среди этой спокойной, поэтической
деревенской природы, с детьми, может быть, с старухой тёткой; у нас есть наша взаимная любовь, любовь к детям, и мы оба знаем, что наше назначение — добро.
И вдруг так же живо, как прежде, представлялась ему
деревенская прогулка по лесу и мечта о помещичьей
жизни, так же живо представилась ему его московская студенческая комнатка, в которой он поздно ночью сидит, при одной свечке, с своим товарищем и обожаемым шестнадцатилетним другом.
— Я теперь понимаю, — начал медленным голосом Рудин, — я понимаю, почему вы каждое лето приезжаете в деревню. Вам этот отдых необходим;
деревенская тишина, после столичной
жизни, освежает и укрепляет вас. Я уверен, что вы должны глубоко сочувствовать красотам природы.
Не выезжая никогда из города, она не имела никакого понятия о
жизни деревенских небогатых помещиков, рассеянных по разным захолустьям обширного края.
Алексей Степанович преспокойно служил и жил в Уфе, отстоявшей в двухстах сорока верстах от Багрова, и приезжал каждый год два раза на побывку к своим родителям. Ничего особенного с ним не происходило. Тихий, скромный, застенчивый, ко всем ласковый, цвел он, как маков цвет, и вдруг… помутился ясный ручеек
жизни молодого
деревенского дворянина.
В пиршественных палатах князей и богачей, на рынке, в корчме или на
деревенской улице в толпе мужиков и ремесленников, он пел о священной, прекрасной
жизни, о «легко живущих» богах, о людях «с непреоборимым духом», гордо и твердо смотревших в лицо судьбе, о великой борьбе и великом преодолении страданий.
— А что, если в будущей
жизни одни пауки или что-нибудь в этом роде? — сказал он вдруг. — Нам вот все представляется вечность, как что-то огромное-огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, этак вроде
деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность… Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
Ни такого «играющего» инструмента, ни такой музыкантши не встречала еще за всю свою коротенькую
жизнь Дуня Ежедневно с половины восьмого до девяти часов вечера, время между ужином и вечерней молитвой, когда воспитанницам приюта разрешалось играть, плясать и резвиться в зале, и единственная музыкантша приюта, «тетя Леля», садилась за рояль, с той самой минуты действительность переставала существовать для маленькой
деревенской девочки.
В маленькой жарко натопленной конурке стояла ванна, наполненная водой. Ничего подобного не видела в своей
жизни Дуня. В «черных»
деревенских банях они с бабушкой Маремьяной шибко парились по субботам, но там не было ни намека на то, что она встретила здесь.
И теперь даже, когда я пишу это, мне так и послышался запах нашего
деревенского березняка: впечатления эти остаются на всю
жизнь.
Не понравились такие слова моей матери; она отвечала, что не думает воспитать своего сына неучем и
деревенским повесой, но прежде всего хочет спасти его
жизнь и восстановить его здоровье, — и более не видалась с Княжевичем.
Он писал, что находит совершенно необходимым возвратить воспитанника Аксакова в родительский дом, именно в деревню; что моя болезнь такого рода, что только один
деревенский воздух и
жизнь на родине посреди своего семейства могут победить ее, что никакие медицинские средства в больнице не помогут, что припадки мои угрожают переходом в эпилепсию, которая может окончиться апоплексией, или повреждением умственных способностей.
Прошло несколько месяцев, рассеялись последние остатки грусти по доме родительском, по привольному
деревенскому житью; я постепенно привык к своей школьной
жизни и завел себе несколько приятелей в гимназии и полюбил ее. Этой перемене много способствовало то, что я только приезжал в гимназию учиться, а не жил в ней. Житье у Ивана Ипатыча не так резко разнилось от моей домашней
жизни, как безвыходное заключение в казенном доме гимназии посреди множества разнородных товарищей.
— Образ
жизни деревенских священников таков, — отвечал он, — что, находясь посреди невежественных крестьян, они невольно от скуки или обезумевать должны, или изощрять свой ум в писании каких-нибудь кляуз. Здесь вон есть и библиотеки и духовные концерты, — и то в нашем сане иным временем бывает крайне скучно.
Тихая, уединенная
жизнь в нашей
деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли; потом труд, — труд, который, кажется, что приносит пользу; потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, — вот мое счастье, выше которого я не мечтал.
Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной
жизни, где ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного яблонями и сливами, за
деревенские избы, его окружающие, пошатнувшиеся на сторону, осененные вербами, бузиною и грушами.
Постоянное одиночество, детство, прошедшее в
деревенской глуши, замкнутая
жизнь пансиона, отсутствие ласк матери, видевшейся с ней чрезвычайно редко, домашнего очага, у которого потребность нежности молодой души находит исход и обращается в обыкновенное явление, — все это развило в Ирене сильную способность любить, сделав ее мечтательной, до крайности впечатлительной и приучило жить воображением.
Не нужно ни журналов, ни газет, тем больше не нужно, что нынче в любом
деревенском кабаке, в любой «портерной» найдется эта отрава, так что совсем от
жизни все-таки не убежишь.
Так, в первой идет рассказ о
жизни семейства Пшеницыных в Старом доме; во второй — помещены портреты Замечательных городских личностей; третья, под заглавием: Соляной пристав; в четвертой опять описание
жизни семейства Пшеницыных в Новом доме; затем описание их
жизни в деревне, со включением портретов Замечательных
деревенских личностей, и так далее.
В
жизни деревенской, как известно, переворотов немного: все та же изба, то же поле из двух, много-много из трех нив; те же вечно неизменные заботы и суеты.
Жизнь теперь потекла более спокойная. Токарев по-прежнему наслаждался погодой и
деревенским привольем. Отношения его с Варварой Васильевной были как будто очень дружественные. Но, когда они разговаривали наедине, им было неловко смотреть друг другу в глаза. То, давнишнее, петербургское, что разделило их, стеною стояло между ними, они не могли перешагнуть через эту стену и сделать отношения простыми. А между тем Варвара Васильевна становилась Токареву опять все милее.
И пошла тихо и мирно
жизнь в селе Плодомасове. Мать не нарадуется, что видит сына, и дни летят для нее как краткие мгновенья. Ей и в голову не приходит осведомиться: так ли весело в
деревенском уединении сыну ее, как весело ей от единой мысли, что он с нею под одной кровлей.
В
деревенской глуши, в забытом уголке, никем и ничем не удерживаемый, он предался той
жизни, что так по сердцу пришлась ему во дни могущества князя Ивана.
Кончив эту историю, он начал было в ярких красках изображать возмутительный образ
жизни деревенского фельдшера, но изображение не удалось, потому что до ушей Карпушки из чащи яблонь и груш донесся подозрительный шорох.